Анализ записки из подполья

Теорию Чернышевского герой Достоевского объявляет чуждой подлинной сущности человеческой природы; в разумном эгоизме он видит только маскировку собственнического духа. Достоевский полемизирует не только с Чернышевским. Записки из подполья. Аудиокнига Развивая идеи своего героя, Достоевский приходит к полному отрицанию возможности перестроить общественную жизнь на разумных началах, приходит к мысли о том, что природа человека может быть изменена только под влиянием инстинктивной религиозной веры. Уж лучше было совсем не печатать предпоследней главы самой главной, где самая-то мысль и высказывается , чем печатать так, как оно есть, т. Но что же делать!

Представленный далее анализ показывает, что философия героя-​рассказчика «Записок из подполья» последовательно выражает себя в «​форме». («Записки из подполья»). Автор-герой, от имени которого ведётся повествование. Ему примерно 40 лет, из которых лет 15—20 он «так живёт» — в.

Оно представляет собой размышления главного героя о своей жизни и месте в обществе. Автор записок пытается дать оценку своим поступкам, а также бездеятельности, повествуя обо всем этом в форме исповеди. Повествование ведется от лица сорокалетнего мужчины, не так давно вышедшего в отставку с поста коллежского асессора. В начале произведения вскользь упоминается о том, что он недавно получил наследство. Соответственно, материальный вопрос героя не беспокоит. Отделавшись от суеты будничной рутины, бывший чиновник, оказавшись в одиночестве, пытается подвести итог своей жизни и дать анализ ее значимости.

Вы точно человек?

Годы близости с Достоевским. Салтыков-Щедрин , тогда же, благодаря отзывам Н. Страхова и Н. Михайловского , сложилась традиция отождествления героя-рассказчика и автора; единственным, кто одобрил повесть и обратил внимание на ее оригинальную повествовательную форму, был Ап. Наиболее представительна здесь точка зрения Л. В российском литературоведении советского периода, после возвращения основополагающих работ о Достоевском М. Бахтина, Б.

Краткое содержание “Записок из подполья” Достоевского

Годы близости с Достоевским. Салтыков-Щедрин , тогда же, благодаря отзывам Н. Страхова и Н. Михайловского , сложилась традиция отождествления героя-рассказчика и автора; единственным, кто одобрил повесть и обратил внимание на ее оригинальную повествовательную форму, был Ап. Наиболее представительна здесь точка зрения Л. В российском литературоведении советского периода, после возвращения основополагающих работ о Достоевском М. Бахтина, Б.

Энгельгардта, Л. В работах В. Кирпотина, М. Гуса, Р. Назирова, Л. Лотман, Г. Щенникова, В. Свительского и др. В настоящей статье интерпретация произведения дается на основе анализа нарративной практики подпольного человека как героя-рассказчика своей повести, выступающего в ней единственной повествовательной инстанцией: не только собственно повествователем, но и нарратором эксплицитным автором , организующим повествование по законам письма и жанра литературы.

Как известно, еще М. Весь стиль повести находится под сильнейшим, всеопределяющим влиянием чужого слова, которое или действует на речь скрыто изнутри, как в начале повести, или, как предвосхищенная реплика другого, прямо внедряется в ее ткань...

Это тоже из подполья. Я там сорок лет сряду к этим вашим словам в щелочку прислушивался. Я их сам выдумал, ведь только это и выдумалось. Не мудрено, что наизусть заучилось и литературную форму приняло... Очевидно, что он претендует на роль и автора выстраиваемого дискурса, и его адресата-слушателя, и референта-вдохновителя. Вот нынче, например, меня особенно давит одно давнишнее воспоминание.

Таких воспоминаний у меня сотни; но по временам из сотни выдается одно какое-нибудь и давит. Такова эволюция подпольного: героя, рассказчика и фиктивного слушателя своей истории, скриптора-нарратора и, наконец, автора. Посмотрим теперь, каково же содержание эволюции подпольного, обрисованной нами пока контурно и формально.

В соответствии с этим дискурс подпольного носит подчеркнуто извращенный, конфронтационный по отношению к миру характер. Хансен-Леве О. Согласно характеристике того же исследователя, дискурс большинства героев писателя, выступающих рассказчиками себя и своей жизни, имеет апофатический характер Там же. Апофатизм означает отрицательный путь познания Божества, возможность приблизиться к Непознаваемому через отрицание всех знаний посюстороннего мира и тьму полного неведения; ведет начало от сочинений Дионисия Ареопагита, утвердился как основа в богословской традиции Восточной Церкви.

Апофатизм речи подпольного парадоксально проявляется в том, что он последовательно переименовывает как объекты своей речи, так и ее предполагаемых субъектов — осуществляет акты своего рода деноминации. Шестов, восстание подпольного против необходимости и, следовательно, разума. В применении к дискурсу Понимающий интерпретируется как Эйдос, образующий вершину дискурсивного треугольника или референтную компетенцию дискурса; на языке религии а также классического типа сознания XIX в.

Дискурс исповеди уходит в бесконечность апофазиса, поскольку глубины души видит и слышит лишь Бог. Подпольный никогда не может забыть Дара и Дарящего, но и принять их он не в силах: об этом, например, с прямотой очевидности свидетельствует история с Лизой, излагаемая во второй части повести.

Дискурсивные процессы... Дискурс имитирует живое общение; вечно переживаемое страдание становится эквивалентом неисполнимости дара, а наслаждение от страдания заменяет его принятие и завершение исповеди. Языковая дискурсия в подполье заменяет и замещает реальное действие в мире. До восьмидесяти лет проживу!.. Дайте дух перевести... Мир случился и постоянно случается без него — вот, пожалуй, главный пункт несогласия подпольного.

Миру он противопоставляет реальность своего дискурса, реальность языка, в которой возможное и желаемое, только мыслимое предстают как действительное. Он соблюдает некоторую корреляцию между этой реальностью и миром: во второй части повести описывает, как добился-таки нужного эффекта — не свернул перед обидчиком-офицером, встреченным им на Невском, но в его собственном изложении этот физический поступок надрывен и мизерен, реальность языковой фантазии несравненно масштабнее и интереснее.

Однако если мечтатель заменяет реальную жизнь чистой фантазией, виртуальным миром художественных образов, то подпольный живет в мире языка. Итак, исходя из всего предыдущего, очевидно, что подпольный претендует на авторско-демиургическую роль в отношении мира.

В своем речевом дискурсе он заступает место Бога, творящего мир, но бытийствующего в реальности. Подпольный созидает свою реальность речью: речь для него эквивалентна действию. Решающие события по осуществлению и проверке этой своеобразной языковой утопии подпольного, развернутой им в исповедальном слове первой части, совершаются во второй части повести.

В плане хронологии вторая часть предшествует первой, но логически является ее продолжением, ибо для сознания нет времени, оно само определяет себя во времени.

В конце первой части подпольный становится нарратором — повествовательным субъектом своего дискурса, то есть уже автором, хотя вся полнота авторства, подразумевающая принятие ответственности, дается ему лишь в конце второй части.

Но речевая действительность для Достоевского, автора XIX в. К концу первой части повести происходит очевидная смена эмоциональной доминанты, настроения повествования. Если в первой части сюжет самосознания подпольного разворачивается синхронно горизонтально , то во второй появляется диахронический аспект, без которого психологический роман невозможен, — история, генезис личности подпольного.

Во второй части произведения состояние страдания делается предметом личной рефлексии подпольного и ведущим модусом психологического портрета его личности. Я, например, ненавидел свое лицо, находил, что оно гнусно, и даже подозревал, что в нем есть какое-то подлое выражение... В создании своих записок герой ориентируется на современные ему литературные каноны. Но меняется внутреннее качество карнавализации: как и прежде, она осуществляется не в гармонически цельном, а в расколотом сознании человека из подполья, однако во второй части повести она сопровождает его жизненный путь, выступает формой реально-бытового, а не только языкового поведения героя как в первой части и потому оборачивается не освобождающе-очищающей, катарсической стороной, но стороной истерического надрыва.

Собираясь на вечер с однокашниками и прекрасно понимая неуместность своего присутствия среди них, подпольный тем не менее едет в ресторан, движимый не просто чувством противоречия ср.

Все поведение подпольного на вечере, данное в его собственном описании, свидетельствует о фундаментальном законе, которым неосознанно руководствуется его личность интроверта психологический признак личности героя; ранее речь шла о том же законе, но вытекающем из его языковой, дискурсной личности , — признании взаимозаменяемости, взаимообращенности мысли, выраженной во внутренней речи, и живого действия. Но дело в том, что живое физическое действие — это тоже реплика в диалоге, который подпольный постоянно ведет внутри себя, так же как его неосуществленная, недовыполненная в поведенческом жесте, но проговоренная про себя интенция расценивается им как эквивалент действия.

Аналогично подпольный вел себя в речевом дискурсе первой части повести — и одерживал победы над воображаемыми собеседниками и оппонентами. Он словно человек, долгое время проживший вне законов земного тяготения и теперь вынужденный строить свое поведение в земной, утяжеленной атмосфере. Однако нагнать Зверкова с компанией ему так и не удалось, а сама кажущаяся стремительной поездка вместила в себя развернутую историю мщения, во всех деталях продуманную подпольным. Физическое время замещается здесь временем сознания, а измеряется нарративным циклом.

Взгляд был холодно-безучастный, угрюмый, точно совсем чужой; тяжело от него было. А далее визуальное соприкосновение этих двоих рождает буквально рождает! Не так ли рождался мир, сумрачный земной космос в древних гностических учениях?.. Беседа с Лизой со стороны подпольного полифункциональна.

Чисто психологически он стремится компенсировать поражение в общении с однокашниками, больно ранившее его самолюбие, и доказать миру возможность своей власти над ним.

Но постепенно, входя в роль активного собеседника, ведущей стороны диалога, он принимает на себя позицию автора и создает целый сюжет настоящей и будущей жизни Лизы.

В целом этими опорными точками истории, создаваемой подпольным, выступают обычные человеческие чувства и основные ситуации человеческой жизни, ее метасюжет экзистенциален, хотя и облачен в содержательные формы реалистичной литературы середины века в основном натуральной школы.

Душу, душу, в которой ты невластна, кабалишь вместе с телом! Результатом и ценой игры является человеческая жизнь. Подпольный одерживает победу, однако сама его победа амбивалентна. Это победа правды жизни, творимой искусством, над жизненными же ложью и обманом, торжество просветительской концепции литературы, актуальной для всего XIX в.

Гадкая истина! Что-то подымалось, подымалось в душе беспрерывно, с болью, и не хотело угомониться. Вчера я таким перед ней показался... Это, впрочем, скверно, что я так опустился. Просто нищета в квартире. Тут есть что-то главнее, гаже, подлее!

И опять, опять надевать эту бесчестную лживую маску!.. Какую бесчестную? Потому что я только на словах поиграть, в голове помечтать, а на деле мне надо, знаешь чего: чтоб вы провалились, вот чего! Однако вся истина открывается ему еще позднее. Но отсюда нельзя заключить, что в произведении Достоевского слово и речь подвергаются девальвации, что они не несут истину. Мог ожидать? Я до того был эгоист, до того не уважал людей на самом деле, что даже и вообразить не мог, что и она это сделает.

Упасть перед ней, зарыдать от раскаяния, целовать ее ноги, молить о прощении! Я и хотел этого; вся грудь моя разрывалась на части, и никогда, никогда не вспомяну я равнодушно эту минуту. Но — зачем? Разве дам я ей счастье?

Разве я не узнал сегодня опять, в сотый раз, цены себе? Разве я не замучу ее! Обратим внимание на парадоксальность его ситуации: он ответственно останавливается перед ответственностью. Неизвестный ему дотоле опыт душевного страдания за другого и перед другим действительно меняет подпольного.

Ну-ка, что лучше? Последний, завершающий фрагмент записок подпольного переводит его, вобравшего опыт бывания в разных дискурсных и нарративных позициях, на позицию автора.

Записки из подполья

Анализ повести Ф. Достоевский рисовал картину замкнутого мира озлобленного человека, ужасные выводы которого, тем не менее, логическим путем опровергнуть трудно. Повесть давалась писателю с трудом, об этом он пишет в письмах к своему брату: Достоевский чувствовал почти физическую необходимость сделать свое повествование привлекательным для читателя и самого себя, но само содержание будущей повести мешало этому.

Подпольный человек (Парадоксалист)

Во второй части теория сменяется практикой: герой рассказывает о скандальном дружеском обеде и своей поездке в бордель, где он знакомится с проституткой Лизой. Портрет Фёдора Достоевского. Литография Петра Бореля. В январе — мае 1864 года. Его издателем был Михаил Достоевский, старший брат писателя. Сам Фёдор Достоевский заведовал художественным и критическим разделами. Помимо братьев, в редакцию входили критики Аполлон Григорьев и Николай Страхов. Журнал придерживался славянофильских и почвеннических взглядов. Причиной его закрытия стала статья Страхова по поводу Польского восстания 1863 года, которую власти истолковали как антиправительственную.

ПОСМОТРИТЕ ВИДЕО ПО ТЕМЕ: «Записки из подполья». Крик о Христе

Роман Ф.М. Достоевского «Записки из подполья» в оценке русской критики

А раньше он был чиновником. Судить о его внешности и характере чрезвычайно сложно, ибо он крайне предвзят и склонен к самонаговорам. Но это только на первый взгляд верно. Несомненно то, что Подпольный человек — умный, образованный, начитанный, мыслящий, неравнодушный человек.

Произведение «Записки из подполья», краткое содержание которого передать пытается подвести итог своей жизни и дать анализ ее значимости. «Записки из подполья» написаны от первого лица, они принадлежат перу сорокалетнего отставного коллежского асессора. При этом в «Записках из подполья» анализ мечтательности и ее положения в структуре личности оказывается гораздо более глубоким. Не умалчивая о.

Скачать Часть 11 pdf Библиографическое описание: Кондрыкина Н. Роман Ф. Изучение интерпретации классических образцов русской словесности, ставшее во второй половине ХХ века неотъемлемой частью отечественного литературоведения, открывает перед исследователями ряд перспектив. История оценки литературного текста читателями и критиками разных эпох расширяет диапазон его возможных толкований; позволяет осмыслить художественное произведение с большей объективностью и достоверностью; характеризует литературную жизнь конкретной стадии культурного развития, в которой оно функционирует; оттеняет социально-философский характер эпохи и ее этико-эстетические нормы.

Я совершенно согласен с такой оценкой этого произведения. Он не любил службу, но был вынужден служить. Когда же он сделался обладателем небольшого наследства, то принял решение выйти в отставку. Наследство его невелико, его только-только хватает на жизнь, у него нет денег на развлечения, да и сам он не склонен к излишествам. Предметом его гордости является то, что он не имеет ничего общего с людьми тупыми и необразованными. Вряд ли он может быть удовлетворен своей жизнью. Нет у него и близкого друга, которому он мог бы открыть свое сердце.

.

.

.

.

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: Федор Достоевский. "Записки из подполья" / "Игра в бисер" с Игорем Волгиным / Телеканал Культура
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Комментариев: 0
  1. Пока нет комментариев...

Добавить комментарий

Отправляя комментарий, вы даете согласие на сбор и обработку персональных данных